из белозерской тетрадки

ИЗ « БЕЛОЗЕРСКОЙ ТЕТРАДКИ »   (1992-1993)   ***   Вологодская область. Едем по шоссе. Дорогу пересекает старая узкоколейка. Водитель притормаживает. Смотрит направо, налево. Снова жмёт на газ. Едем дальше.   Спрашиваю: - А почему ни шлагбаума, ни даже знака никакого нет?   Водитель, из местных: - Да по этой «железке» уже лет тридцать мотовозы не ходят! - Что ж тогда останавливались? - Мало ли… Бывает, мужики по шпалам в райцентр за водкой на мотоциклах гоняют.   ***   Вологодская деревня. Проезжаем на машине. Над сельсоветом реет ... белый флаг! Оказывается, флаг-то этот – наш, российский. Только очень старый, весь выцвел.   Через несколько километров - другая деревня. С флагом - та же история.   Приехали в райцентр. Уже с интересом ищу здание исполкома. Нахожу. Флаг, конечно же, белый. Отличается от предыдущих глубоким продольным разрывом. Видимо – от ветра. Напоминает вымпел.   В Вологде тоже были. Мимо мэрии не проезжали. А интересно было бы посмотреть...   ***   В деревне все на виду. Каждый новенький привлекает внимание. Любой может подойти к нему, заговорить. Никто при этом не выясняет, кто ты и откуда. Но обязательно спрашивают: “Ты чей?”   ***   Валера Митрофанов, начальник поселкового ЖЭУ. Жалуется:   - Никто за такую зарплату у меня работать не хочет. Все в леспромхозе вкалывают. Или пособия получают. Пьяницы только да бывшие зэки у меня. Думал, пусть хоть один нормальный человек будет. Вот Витьку-то и взял к себе. Хоть ещё и пацан совсем. А он заходит как-то и говорит: “Дядь Валер, отпусти завтра в район. Мне на приём к врачу пора. К психиатру. Я же у него на учёте состою. Эта ... ну, как её ... клептомания у меня!”   ***   На работе, в ЖЭУ, за Витькой следят. Даже самые тяжёлые инструменты на время обеда, когда все уходят из бытовки, в шкаф запирают.   Возвращаются однажды, а навстречу Витька что-то немаленькое еле-еле тащит на полусогнутых. Увидел рабочих – бросил, убежал. Те подошли, взяли втроём то, что он нёс. Принесли. Снова прикрутили к верстаку. Тиски в мастерской – вещь нужная.   Тяжела жизнь в деревне для клептомана.   ***   Прежнего участкового отправили в район, на повышение. Прислали нового. Молодого. Не местного. Всего из себя правильного. С папочкой под мышкой. Только что из школы милиции. Учудил в первый же день: одного из братьев Сыромятовых задержал и оштрафовал за появление в общественном месте в нетрезвом виде. “Всех не пересажаешь! - орал никогда не бывающий трезвым Сыромятовов. - Из всей деревни, сука, КПЗ не сделаешь!”   Это точно. Не сделать. Ни из деревни. Ни из области. Ни из всей страны …   ***   Ещё через неделю этот же участковый начал вербовку внештатных осведомителей. Первая же (и последняя) завербованная баба Нюра стала рассказывать об этом важном событии в своей жизни каждому встречному. С гордостью.   ***   Ограбили единственный продуктовый магазин в центре посёлка. Огромный, наверное, ещё довоенный, прикрученный к толстенным сосновым половицам сейф – исчез. Бесследно. Вместе с выпиленным фрагментом пола. Преступников (и сейф) не нашли.   После этого молодой участковый запил. Неделю не появлялся на людях. Потом стал на некоторое время молчаливым и замкнутым. Теперь он - обычный деревенский участковый. Как все…       ***   Володя. Рыбак. Охотник. И мастер на все руки. Даже умеет огнестрельное оружие делать. Сделал себе пистолет. На рыбалке подтащит к лодке попавшуюся на “дорожку” большую щуку, достанет из-за пазухи что-то похожее на “маузер” и выстрелит ей в голову. Чтоб не сорвалась…   ***   Николай Клюев. Во время войны был разведчиком. Тыл врага, “языки”, ранения, награды... Храбрый мужик. И очень весёлый. Однажды привёз откуда-то в деревню маленькую книжку. Показывал всем, не давая, правда, в руки. Книжка называлась “Стихотворения”. Автор – Николай Клюев...    Хвастался. Все его хвалили, хлопали по плечу.   Шутником был бывший батальонный разведчик.   ***   С Мишаней я познакомился, когда возвращался пешком по просёлочной дороге с рыбалки.   Догоняет меня мужик на неопределённого цвета и неизвестной марки мотоцикле без коляски. Останавливается. Глушит мотор. Закуриваем. После привычного вопроса: “Ты чей?” - знакомимся. Предлагает подвезти. Сажусь сзади. Мотор не заводится. Мишаня слезает с сиденья и ... падает. Пытается встать, но снова плюхается на задницу. Да он же – пьяный! В стельку, в доску, в дупель, вдрызг! На ногах не может стоять! Но он собирается с силами. Подползает на карачках к мотоциклу, что-то крутит в двигателе и карабкается обратно на мотоцикл. Неужели поедем?! Нда-а-а... Отказаться ехать уже не могу – не удобно обижать человека. Но всё-таки интересуюсь, как бы равнодушно: “Не боишься в таком состоянии-то ездить?” - “Трезвым я бы и пешком спокойно дошёл, - отвечает. - А так - не-а ... Не дойти”. Что ж, логично...   Заводимся. Я обнимаю Мишаню, как родного. Крепко-крепко. Едем. Мишаня молчит. Крайне сосредоточен. В таком состоянии он может делать только что-нибудь одно. Или ехать, или говорить...   Я тоже молчу. Маму вспоминаю, папу, кому чего хорошего и плохого сделал. Всё вспоминаю...   ***   Мишаня лет двадцать назад приехал в леспромхоз. На заработки. Да так и остался тут. По пьяни – заводной, горячий, а посему – битый неоднократно.   Рассказывают, пристал Мишаня однажды лютой зимой, вечером, к кому-то в рабочей столовой. Бухой, естественно. На этот раз избили его так, что встать не может. Лежит под столиком с табличкой “Поел - убери за собой”, дышит и даже ещё что-то бормочет. Циничное что-то. Лесорубы - народ суровый, обидчивый. Ну и добавили ему ещё за слова его. После этой добавки Мишаня уже больше ничего не говорил, но, видимо, что-то всё-таки изображал рукой, потому как мужики взвыли от обиды, схватили его за руки-за ноги и выбросили полутрупом на мороз.   Доползти Мишаня смого только до глубокой снежной колеи, по которой лесовозы ходят. В ней и уснул. Говорят долго лежал. Не один лесовоз успел проехать, говорят...   А утром, как ни в чём ни бывало, он вышел на работу. Подходит к мужикам, интересуется: “Чё, вчера опять до вас доябывался?” - “Да пошёл ты, Мишаня!” - отвечают. Не зло. Привычно. Безнадёжно. Рукой машут...   ***   В прошлом году Мишаня всё-таки изрядно пострадал. От заезжих череповецких мафиози. Те приехали втроём на новеньком джипе и стали продавать прямо в центре посёлка, перед сельсоветом, привезённую в нескольких ящиках самопальную водку. Даже, говорят, наркотики предлагали. Наглецы...   Мишаня был, конечно же, очень пьян, иначе обязательно бы догадался по выражению лиц “добрых молодцев”, что не только они, но и их ближайшие предки вряд ли имели представление о юморе и вряд ли понимали, что такое шутка...   Вертлявой приблатнёной походочкой тощий сутулый Мишаня в натянутой на глаза кепочке, держа руки в карманах вонючей фуфайки, обошёл вокруг облокотившихся на джип и не обращающих на Мишаню никакого внимания приматов, сплюнул, не разжимая зубов, и, повернувшись к самому широкому, процедил: “Надо бы, братаны, за место-то заплатить. Мне...”   В русском устном есть ёмкое словечко в полной мере характеризующее наступившее у гостей состояние. Но я употреблю здесь русский письменный. обалдели. Ещё дважды Мишане пришлось повторить свою короткую тираду, пока “братки” не пришли в себя ...   Днём всё это было. В центре посёлка. И никто не заступился за Мишаню-рэкетира...   Но всё имеет плюсы и минусы. Последний год в посёлке мало кто получал зарплату. Задерживали. А Мишаня получает. Регулярно. Пенсию по инвалидности. Доволен.   ***   Бар в посёлке – временн0е понятие. Вывеска на рабочей столовой гласит: “С 10-00 до 18-00 – столовая. С 20-00 до 01-00 – бар. Добро пожаловать!”   Музыку из приёмника – на максимум. Освещение в обеденном зале – на минимум. И ... бар готов! Отдыхайте на здоровье! Веселитесь, пожалуйста!   ... Вышеупомянутая тройка из Череповца, одухотворённая лёгкой победой над местным рэкетом, отправилась на завоевание новых сфер влияния. Но значение слова “бар” было истолковано ими неверно, без учёта местности, по-городскому. Это их и сгубило...   Не нужно было грубить подошедшему к ним за спичками Степану-кузнецу. Он действительно хотел только прикурить...   Не нужно было возвращаться обратно в бар-столовую, поднявшись со ступенек крыльца, отряхнув пыль с одежды и вытерев кровь с лица. Заслужили...   Не нужно было доставать из под полы обрез. Ведь у каждого сидящего в баре мужика дома – одно, а то и два абсолютно не обрезанных ружья...   И уж тем более не нужно было направлять дуло обреза на мирно стоявшую на столе бутылку водки! Это уж - полный беспредел!   ... Всё в этом мире относительно. Один из череповецкой троицы теперь так же, как и Мишаня, получает пенсию по инвалидности. Но вряд ли так же по-детски, как Мишаня, радуется этому факту. Джип-то - ерунда! Подумаешь – все стёкла перебили! Машина-то – дело наживное...   ***       Бабе Стеше – за девяносто. Старая дева. Очень старая. В семье была младшей. Всё донашивала за старшими братом и сестрой. Своей одежды не было. Лет до тридцати жила с родителями. Лет до тридцати - донашивала. Пока перед войной, после смерти отца, не отправилась в город на заработки.    Устроилась домработницей. Хозяева были ею довольны. Решили отблагодарить. Повели в обувной магазин. Туфли покупать. Продавщица, глядя на безразмерные Стешины валенки, спрашивает: “Вам какой размер показать?” - “Дык, я, это, не знаю ... – отвечает Стеша. – Ежели после брата – то сорок пятый, а коли после сестры – тогды сороковой...”   ***   В посёлке, как и в городе, тоже есть бичи. И бичовки. Но, в отличие от городских, у этих есть какие-никакие дома. И их все знают. По именам. Вернее – по прозвищам.   Рублёвка. Прозвище такое. Любимая фраза при встрече: “Дай рублёвку! Через денёчек верну!” Незлая алкоголичка. Лет сорока пяти. Волосы на голове, как и зубы во рту, – реденько-реденько. Но живёт. Дышит. Бывают дни - и не пьёт.   Подсела как-то вечером ко мне на завалинку. Жалуется: "Витька-то, отпрыск кряжевский, шпингалет, сучонок... Чуть ведь не продал меня вчера!”   Оказалось, что тринадцатилетний пацан, Витька Кряжев, катался на велике, любопытства ради, у леспромхозовского причала, где шла погрузка леса на очередное судно. Матросы свистнули Витьке. Поманили. И попросили привести к ним какую-нибудь деваху. Заплатить ему обещали.   Поехал Витька в посёлок. Навстречу – Рублёвка. “Дай, Витенька, рублёвку! Через денёчек верну.” – “Поехали, - говорит, - дам!” Посадил на багажник. Повёз. За рублём. И ей, и себе...   Матросы чуть с якоря не снялись, когда увидели, кого привёз Витька...   “А меня, слышь, Лёха, укачало. Не могу я обратно на багажнике-то ехать. Падаю. Дык он меня, сосунок, на полпути в кювете бросил! Хорошо, ночи тёплые... А если б изнасиловали? А, Лёх? Я ж сначала и не поняла, чё он меня на велике-то катает, сутенёрок хренов! У тебя, кстати, рублёвки нет? Через денёчек верну!”   ***   У Венькиной жены мотоцикл есть с коляской. Да водить она его не умеет. А у Веньки есть права. И ещё доверенность от жены на этот самый мотоцикл. Давно он по этой доверенности-то ездит. Старою она уже совсем стала. Ветхой. В месте сгиба порвалась, а потом и вовсе на две половинки распалась. Так Венька с теми двумя половинками на мотоцикле-то и гоняет.    Прошлым летом залётные районные гаишники местных водил бомбить приезжали. В деревне-то не много тех, кто с правами ездит, особенно – на мотоциклах. А тех, которые трезвыми за руль садятся, и того меньше.   На кануне вечером милиционеры, как обычно, хорошенько бухнули, а с утречка, похмелившись, на дело вышли, да на лесной дорожке уже через несколько минут Веньку, на сенокос отправившегося, тормознули. Венька, в кои-то века, трезвым был, да вот только в необъятных карманах фуфайки старой он только одну половину доверенности нашел. Ну,вот он тому менту, единственному, который из машины выйти смог, половинку документа-то и протянул. Тот долго её изучал, крутил, вертел, пальчики слюнявя уголочки теребил, а потом , лицом багровым ещё больше от натуги побагровев, сплюнул всухую, матюгнулся, вернул Веньке его доверенность и поковылял к обратно к дружкам своим в машину, Веньке через плечо буркнуть не забыв: - В следующий раз сам свои бумажки разворачивай… Дер-р-ревня!    *** С Валерой на рыбалке. В ночном. Сетки поставили. Стали подыскивать место для ночлега. Причалили к небольшому островку. Развели костёр. Уху приготовили. Сумерки. Дымок от костра. Комариков хор. Да водочки бутылочка, наполовину пока ещё опорожнённая – это уж, святое дело. Сидим. Энкифалины с эндорфинами выделяем…   Ближе к ночи на огонёк моторка к нашему островку подъехала. Уху, водку оставшуюся, да ещё пару бутылок новых уже вчетвером, с двумя незнакомыми рыбаками из соседней деревни, доедали и допивали соответственно.   Одного из мужиков, на щеках которого в свете костра я увидел десятка два длинных параллельных и глубоких царапин, приятель его всё время Щукарём называл. К концу второй бутылки моё безмолвное любопытство было наконец-то вознаграждено следующей историей. - Баб-то, понятное дело, кто ж на рыбалку брать будет?! Уж в крайнем случае – чужих. А своих… А я вот, дурак, на прошлой неделе свою взял. Выходные были. Погодка хорошая. Да и моя с вечера ещё стонала – возьми да возьми, ушицы сварим, позагораем, пофотографируемся. Ей как раз на работе к дню рождения «мыльницу» подарили. Ага, блин, позагорали. Пофотографировались… Короче, решил я «подорожить». Блесну бросил. Светку на вёсла посадил. Еду, жилку подергиваю, на жену с ухмылочкой поглядываю, как она на вёслах-то, попёрдывая, грабается. Вот в эту самую идиллию дура-то та и долбанула. Ну, как я её мотал, да вытаскивал – это отдельный разговор. Не об этом речь. Светке, кстати, надо отдать должное. Не мешалась. Ни руками, ни советом. Вёсла сразу бросила и – на нос. Калачиком там свернулась. И не пошевелится. Только тихонечко так повизгивает… Вообщем, щучка та оказалась – не хухры-мухры. Полкило до пуда не дотянула. Во как! А когда к берегу подплыли, да костерок развели, да Светка с пикничком засуетилась, да чуть позже и в кружечку плеснула – я уж было, подумал, что баба на корабле, это не так уж и плохо. Лёг на травку, закурил, а она мне: «Сань, может щёлкнуть тебя с этой красавицей на память, а?» А чё, думаю, с такой рыбкой и сфотографироваться не грех. Достал щуку из лодки, встал покрасившее, ножку отставил, фуражку на затылок сдвинул. Нет, мало показалось. Взял тогда я этого зверя за морду, пасть ей зубастую раззявил – а хайло у неё здоровое, как ведро, – и туда башку свою с дуру-то и сунул. Снимай, кричу, Светка, скорее! Тяжёлая ведь! Светка щёлкнула. Вспышка на кой-то хрен сработала. Видать на эту вспышку щуку-то полудохлую и свело судорогой в последний раз. И меня с ней заодно. Чуть не в последний. Хорошо хоть глаза целыми остались. Да что ты, Колян, ржёшь-то опять?! Раз десятый ведь уже это слушаешь! Оформляй-ка, давай, лучше. Вишь, кружки пустые …   ***   Степан Семёнович. Вдовец. Что очень не характерно для русской деревни. А впрочем, наверное, и для русского города…    Выходил из очередного запоя. Помыл оставшуюся посуду. Надраил полы. Постирался. Баньку натопил. Веничек заготовленный взял. И поковылял париться. Я напротив его дома на лавочке сидел, спиннинг налаживал, да одним глазом за ним наблюдал. Вдруг Семёныч выбежал из бани в одних трусах, сел на крыльцо своего дома и лицо в ладонях спрятал. Плечи его завздрагивали. Плачет. Подошёл к нему: «Дядь Степан, вы чего?» «Грешник я, Олёшенька, ой грешник!» – отвечает. «Да бросьте вы, Степан Семёнович! Кто ж из нас не грешник-то! – успокаиваю. – Пойдемте-ка я вас лучше попарю хорошенько. А потом чайку крепкого заварим!» А он схватил меня за руку и шепчет: «Нельзя, Олёша, в баню-то! Нельзя! Черти у меня там! Бросил меня Боженька. Не даёт мне греховоднику грязюку с души да с тела смыть… О-хо-хошеньки-хо-хо… Пойду-ка я, Олексий, к Никитишне. Ведунья, как-никак. Может, поможет. » Зашёл в дом. Оделся. Ушел.    Через полчаса я снова увидел соседа. Уже повеселевшего. Стоял он у своей калитки. Никитичну провожал. А она ему: « Так что, Семёныч, не боись. Прогнала я твоих чертей. Можешь идти мыться. Да не расстраивайся ты так! Их тут у нас в посёлке по-о-олно! Не ты первый, не ты последний. » И, чтобы уж совсем успокоить Степана Семёновича, который, как все знали, очень уважительно всегда относился к культурным и интеллигентным людям, добавила тихонько, как самое заветное, самое козырное, ладошку к губам приложив: « Они даже у учителей живут!»